Четверть века во главе Республики. К 100-летию Динмухамеда Кунаева

Монументальную фигуру из бронзы отливают обычно частями, а затем накрепко соединяют эти части между собой, и при внимательном исследовании монумента можно обнаружить швы. Но порою жизнь, а точнее история, являет нам цельную личность, где подобные швы неуместны, где, вопреки гигантским масштабам натуры, целостность как бы задана от природы

Я думал об этом, исследуя судьбу и биографию Динмухамеда Минлиахмедовича Кунаева. Он от природы был щедро одарен – ростом, статью, талантами. Жил размашисто, крупно, был как бы запрограммирован стать впереди идущим, вести за собою массы. И призванию этому не противился.

Родился он в 1912 году в городе Верном (ныне – Алматы). Старожилы указывают место, где стоял дом его родителей (к сожалению, он не сохранился). Это напротив здания казахского ТЮЗа, неподалеку от конной статуи Амангельды Иманова. Тогда это была, можно сказать, окраина Верного. Улочка, на которой стоял дом, вела в район старого кладбища – оно располагалось там, где сейчас находится железнодорожный вокзал Алматы-II.

Ближе к началу Великой Отечественной войны сюда, в район нынешнего расположения ТЮЗа, сместился центр города. Здесь была и площадь имени Коминтерна, на которой проходили парады и демонстрации. Улочку выпрямили, заасфальтировали, по ней помчался невеликий в те времена поток автомобилей, и она обрела помпезное название – проспект Сталина.

А в детские годы Кунаева здесь была малолюдная тихая гавань. На ночь окна закрывали ставнями. За домами кустились зеленью огороды. Курчавился на заборах духмяный цепкий хмель. Алым соком наливались на грядках пахучие помидоры, застенчиво прятались под зеленым листом фиолетовые баклажаны. И вызревали огромные тыквы. К сентябрю на их боках проступали оранжевые кольца.

Огород шел в низинку, оттуда в жаркий полдень тянуло сыростью. Маленький Димаш любил затаиться среди тугих кукурузных стеблей и, подняв кверху голову, смотреть на белые, неспешно плывущие по небу облака. Они как вечные вестники из прошлого в неведомый завтрашний день.

И потом, годы и годы спустя, среди взрослой жизни, в минуты неимоверного напряжения, когда надо было срочно прогнать усталость, он буквально на полминуты прикрывал глаза. Ему являлся двор его детства, огород, утопающий в зелени, в лицо веяло свежестью, над головою в синем небе плыли невесомые облака – мир до краев был наполнен покоем. И приходила пронзительная ясность. То, что мгновенье назад казалось почти неразрешимым, обретало простоту евклидовых “Начал”.

Минут сверхнапряжения в его жизни было более чем достаточно. И когда он занимал высокие посты – а Кунаев уже в тридцать лет стал заместителем председателя Совнаркома республики, курировал оборонную промышленность Казахстана (шел 1942 год), – и много раньше, когда строил Коунрад¬ский рудник, был его директором, как, впрочем, чуть позже стал директором рудников Риддера (Лениногорска), которые было зачахли, но партия велела ему, Кунаеву, вызвать их к новой жизни, и он сумел это сделать.

Учтем, что по профессии он был горняк, бурильщик и взрывник. А это невольно сказывается на облике и характере человека. Надо знать неодолимую, косную силу Земли, надо уметь извлечь из ее недр рудоносную массу. Надо точно знать, какими бурами бурить скважины, в какой последовательности закладывать их и взрывать.

На излете жизни он напишет книгу “От Сталина до Горбачева. В аспекте истории Казахстана” и в ней скажет: “В своей инженерной деятельности мне приходилось сталкиваться… со всеми разновидностями взрывных работ, подземных и наземных. В условиях Коунрада приходилось взрывать десятки, сотни скважин, заряженных взрывчатыми веществами общим весом от тонны до десятков и сотен тысяч тонн”. И тут же перебросит мостик из 30-х годов в 60-е: “В известной степени этот опыт пригодился при уникальном направленном взрыве в урочище Медео близ Алма-Аты”.

И, сверх того, он знал, что самый взрывоопасный, но и созидательный материал (все зависит от направленности взрыва) – человек, его психика, его воля. Как партийный вожак, Кунаев обязан был уметь нацелить эту волю на благие дела, вызвать к жизни скрытые в самом человеке резервы, о которых тот нередко и не подозревает. Как он это делал, за счет чего, – ведает только Аллах.

На Коунрадском руднике Кунаев сумел сплотить вокруг себя людей, зажечь энтузиазмом. Причем в нечеловеческих условиях: летом запредельная жара, зимой лютая стужа, снабжение, мягко говоря, скудное. Бездорожье, до ближайшего населенного пункта – километров 500, добраться можно лишь на самолете. А сколько их было-то в начале 30-х годов, этих самолетов?.. И тем не менее план по строительству рудника и Балхашского медеплавильного комбината выполняли с опережением на 150-200 процентов…

Риддер тоже был крепким орешком. Кунаев прибыл сюда на исходе осени (кстати, с молодой женой, но об этом чуть позже). План добычи руды не выполнялся, верхние горизонты были почти полностью отработаны, о стабильной работе приходилось только мечтать.

Основная задача, стоявшая перед ним, – подготовить к пуску строящуюся обогатительную фабрику и сполна обеспечить ее рудой. А руды добывалось мало. Непростительно мало. Риддер впору было помещать в реанимационное отделение. Меж тем был канун 1940 года, на Западе шла война, и наша страна готовилась к войне. Едва ли надо говорить, что значили в этих условиях цинк, свинец и другие цветные металлы. Тут “разводить турусы на колесах” было некогда.

Повторяю: Кунаев прибыл сюда, на рудники, где едва теплилась жизнь, в конце ноября. Но уже с первого января рудник начал выполнять план. Каким образом? Какие резервы нашел? Что сумел сделать вновь прибывший директор, чтобы в корне изменить ситуацию?..

В наши дни звучит странно, неубедительно и даже наивно такая вот фраза: “Развернулось социалистическое соревнование за досрочное выполнение плана горно-капитальных работ, добычи руды, повышения производительности, за внедрение новых методов труда”. Как сказал бы Гамлет: слова, слова, слова…

Но вслед за этой, для нас, сегодняшних, мало что значащей фразой Кунаев пишет нечто вполне конкретное: “Увеличилось количество одновременно работающих забоев, сократилось расстояние перекидки руды от забоя до рудоспуска, по строгому графику производились выемки секции…”

Не понимаю до конца сути производственных процессов в данном случае, но тем не менее читаю дальше, и вот оно, мое прозрение: “Инженерная мысль, помноженная на рабочую смекалку и ударный труд горняков, позволила в кратчайшие сроки внедрить многозабойное и перфораторное бурение… Производительность труда на ряде участков повысилась в 3-4 раза”.

Загадкой для меня остается следующее: люди на рудниках работали те же, что и до прибытия нового директора, и те же самые специалисты руководили ими, но результат был разительно другой. Ведь не из-под палки же стали “вкалывать” на рудниках до седьмого пота… Видно, в психологии людей свершилась некая созидательная подвижка, ибо, несомненно, была какая-то магия в партийцах тех лет. Само присутствие Кунаева стало тем изначальным импульсом, который преобразил все вокруг.

Пытаясь разгадать его тайну, я возвращаюсь к школьным годам Димаша Ахмедовича. “На уроках нас подробно знакомили с биографиями главных руководителей государства – Ленина и Троцкого, – пишет он в своей книге. – Повсюду вывешивали их портреты. В пионерах мы разучивали о них песни и стихи…

Но вот однажды нам стало известно, что Троцкого освободили от всех его постов, выслали из Москвы, и теперь он живет в нашем городе. Понятно, что желание увидеть его было огромным. Однажды кто-то в классе сообщил, что Троцкий живет на улице Гурдэ, в доме № 75. Возвращаясь из школы, мы всегда проходили мимо этого дома, однако увидеть ссыльного жильца нам так и не удавалось.

Но раз подвернулся случай, и мы сами неожиданно встретились с ним, когда группой учеников возвращались домой после похода на Мохнатую сопку в урочище Медео. Это довольно далеко от города – не менее двадцати километров. На повороте узкой дороги возле учительской дачи появился арбакеш (извозчик) с узелками, положенными на телегу, за которой шли несколько женщин. Впереди всех уверенно шел человек в пенсне, с клиновидной бородкой, небольшого роста.

Мы без труда узнали, по знакомым портретам и фотоснимкам, в этом человеке Троцкого. Замерев, почтительно поздоровались. Он ответил на наше приветствие и, не останавливаясь, продолжил со своими спутницами путь в направлении урочища Медео.

Потом еще несколько раз доводилось мне видеть его и в охотничьем снаряжении, и неспешно прогуливавшегося на улицах. Никакой охраны с ним ни рядом, ни поодаль не было. И как он исчез из города, тоже никто не заметил. Позже, много лет спустя, мы узнали, что Троцкий в Алма-Ате не сидел сложа руки. Только за апрель – ноябрь 1928 года он отправил своим сторонникам 800 писем и 500 телеграмм…

А теперь чуть укрупним масштабную планку: “Впереди всех уверенно шел человек в пенсне, с клиновидной бородкой, небольшого роста. Замерев, мы почтительно поздоровались. Он ответил на наше приветствие и, не останавливаясь, продолжил… путь”.

Мальчику запала в память, в душу вот эта уверенно идущая впереди всех по горной дороге фигура человека. Его целеустремленность – вперед и выше. Он знает, куда идет. Он знает, куда должны идти те, кто следует за ним.

Едва ли нужны оговорки, что я не собираюсь славословить Троцкого. Но в данном конкретном случае нетрудно догадаться, что испытала зреющая детская душа. Образ стремительно идущего человека проник в потаенные глубины души, укоренился в ней, стал ее сутью.

У Кунаева была размашистая, стремительная походка человека, идущего к намеченной цели. Человека, который знает, куда и с какой целью идет. Знает, куда и зачем он ведет тех, кто следует за ним. И у тех, кто шел за ним, походка становилась такой же целеустремленной.

В пушкинском “Евгении Онегине” есть удивительная строчка, простая и неисчерпаемая по глубине: “Судьба Евгения хранила…” Нам всем, как правило, недосуг вдумываться в ее суть, а стоило бы…

Кунаев, работая на Коунрадском руднике, был свидетелем того, как благодаря стараниям “органов” внезапно и бесследно исчезали люди. Причем лучшие по своим человеческим и профессиональным качествам. “У нас в Коунраде политических процессов не было. Ни одного, – вспоминал Кунаев. – Аресты чекисты производили, как правило, ночью. Приезжали на машине, увозили и – ни слуху, ни духу о нем. Был человек, и нет его. Ни о каких ходатайствах, поручительствах, общественной защите и речи быть не могло”.

Потом, годы спустя, придет горестное недоумение: “Безвинно арестованные… Враги народа… Сегодня мы знаем, что массовым репрессиям, ссылкам, арестам – этому террору против собственного народа, его лучших представителей – нет и не может быть никакого оправдания”.

Когда я читал эти строки, когда входил в перипетии жизни молодого талантливого специалиста на Коунрад¬ском руднике, который не просто плыл по течению, а наперекор косным обстоятельствам пытался изменить ситуацию, добиться оптимальных результатов, у меня сердце сжималось в тревоге.

Таких вот яростных и непокорных чекисты прибирали к рукам в первую очередь. Слава Аллаху, его минула сия чаша. Ради будущего, ради того, что ему еще надлежало свершить. Судьба Кунаева хранила…

Риддерским, то бишь Лениногорским, рудникам он безоглядно отдал сердце. Повинны в том не только профессиональная одержимость, но и молодость, и любовь, которая пришла к нему в те дни и годы. Незадолго до Риддерской эпопеи он встретил свою Зухру Ялымову, предложил стать его женой.

Их приезд в Восточный Казахстан стал и свадебным путешествием, и прологом к богатой на события, многолетней семейной жизни. Их молодость и взаимная крепкая любовь росли и расцветали среди красот горной тайги Восточного Алтая. И это правда. Хотя чистая правда и то, что тогда Кунаеву было не до сантиментов – работа отнимала все время и все силы. Но щедрая, безудержная палитра красок, которой одаривали горные реки, таежные дали, небесная синева над Алтаем в любую пору года, всю жизнь потом, словно магнит, будут манить, притягивать его к себе.

Книгу, которую я здесь цитирую (она вышла из печати уже после кончины Кунаева, в 1994 году), Динмухамед Минлиахмедович в благодарность за многолетнюю верность посвятил светлой памяти друга и жены Зухры Шариповны.

Он рано понял, что жизнь его ему не принадлежит. Не знаю, пришло ли осознание этого со временем или оно было органично присуще ему как верному и убежденному партийцу, но любое свое назначение Кунаев принимал как должное, и каждый раз отдавался новой работе полностью, до самозабвения.

В апреле 1942 его отозвали из Лениногорска в распоряжение ЦК Компартии Казахстана: “Мне было сказано, – пишет он, – что я рекомендуюсь заместителем председателя Совнаркома республики, буду заниматься работой промышленности союзного подчинения”.

Естественно, ему поручалось контролировать работу предприятий цветной металлургии и помогать им. Сверх того он курировал угольную и нефтяную промышленность, электростанции, железные дороги, автотранспорт и оборонные заводы. А ведь в ту пору было ему всего лишь 30 лет. Но, по его словам, он “не испытывал боязни перед ответственнейшим поручением. Доверяют большое дело – должен его выполнить”.

Из репродукторов военных лет звучал бравурный марш танкистов: “Броня крепка, и танки наши быстры…”. А крепость брони зависела от процентного содержания в ней вольфрама и молибдена. Ему, Кунаеву, поручено ускорить строительство вольфрамового комбината в Акчетау. Потом выехать в Балхаш, чтобы оптимизировать получение молибденового концентрата из медно-порфировых руд Коунрада, а там надо было для начала разведать залежи руд и построить рудник. Чуть позже он скажет об этом по-военному четко и коротко: “Разведали. Построили. Добыли”.

Для начала Кунаев с небольшой группой помощников выезжает в Акчетау. И, разумеется, ему удалось в самые сжатые сроки выполнить задание Госкомитета Обороны. Однако поражает другое. Занятый сверхважным делом сегодня, он думает о завтрашнем дне. И, с трудом выкроив время, выезжает в те горные массивы Акчетау, где ведут поисково-разведочные работы геологи.

За неделю он побывал в десятках геологоразведочных партий. “Это очень помогло мне, – напишет он потом в своей книге, – когда я стал председателем Геологосовета республики (учреждение ЦК для координации работ многочисленных геологоразведочных организаций)”.

Коридоры власти непредсказуемо скользкие, а потому падения и ушибы почти неизбежны. Случались отставки с высоких постов и у Димаша Ахмедовича. Хотя точнее было бы назвать их не отставками, а подвижками, как это бывает в шахматной игре.

Отставка предполагает не столько даже понижение в должности, сколько поражение в правах, после чего как бы уже и невозможен подъем на прежний высокий уровень. Но в случае с Кунаевым могла быть лишь, с позволения сказать, “рокировка” – в длинную либо короткую сторону.

Он никогда не терял свое высокое позиционное качество, потому что его человеческие качества были, безусловно, истинными и наивысшей пробы.

Десять лет проработал он заместителем председателя СНК республики. И в какое время! С 1942 по 1952 годы. Неукоснительно выполняя все задания партии, как бы сложны они ни были, он обнаружил в себе предельный запас прочности.

Следующий пост, который довелось занимать Кунаеву, был для него и внове, и довольно непростым, причем назначение на эту должность состоялось в очень сложной ситуации.

Была в разгаре развязанная Сусловым вакханалия вокруг историка Ермухана Бекмаханова и его оценки движения Кенесары Касымова. А поскольку Институт истории являлся частью Академии наук, то на Каныша Имантаевича Сатпаева, президента академии, стали необоснованно возводить обвинения, то есть, попросту говоря, “всех собак вешать”.

Жумабай Шаяхметов (первый секретарь ЦК КПК) был в очень щекотливом положении, по долгу службы он должен был поддерживать официальную точку зрения кремлевского ЦК. И, чтобы разрядить обстановку, он в декабре 1952 года предложил возглавить Академию наук Казахстана Кунаеву. Тот, как говорится, “с порога” отказался.

Но ситуация усложнялась. И когда через два месяца Шаяхметов повторил это предложение, Кунаев вынужден был согласиться. В конце сентября 1952 года состоялся VI съезд Компартии Казахстана. Президент Академии наук был избран членом республиканского ЦК и делегатом XIX съезда ВКП(б) – последнего, как вы понимаете, съезда с участием Сталина.

Инерцию зла порой трудно загасить. ЦК КП республики предложил Кунаеву вывести Мухтара Омархановича Ауэзова из состава академиков “по идеологическим соображениям”. То были последние конвульсии сталинско-бериевских репрессий. Всегда законопослушный Кунаев на этот раз не подчинился всесильному ЦК, срочно улетел в Москву, чтобы там, в самых верхах, вывести Ауэзова из-под удара.

А дальше наступило непростое десятилетие Хрущева с его непредсказуемыми реформами и нередко спонтанными назначениями. Кунаев дважды занимал пост председателя Совмина Казахстана, был первым секретарем ЦК Компартии республики – с этой должности он был смещен за то, что посмел возразить партийному диктатору по территориальному вопросу.

Десятилетие это вместило в себя и освоение целины, и ХХ съезд партии, развенчавший культ личности Сталина, и события в Темиртау, когда взрывник Кунаев осознал на конкретном примере, что самая взрывоопасная смесь – это человеческая толпа, подогреваемая деструктивными элементами.

В январе-феврале 1960 года в составе советской правительственной делегации Кунаев побывал в США. В той поездке было много различных встреч: в ООН, с губернатором штата Нью-Йорк, с председателем Верховного суда США, с миллиардером Рокфеллером.

Запомнился прием у Гертера, госсекретаря США. Кунаев был несказанно рад, когда на этом приеме вдруг появился дорогой его сердцу земляк, которого он смог вытащить из-под катка репрессий, – Мухтар Ауэзов. Перед отлетом советской делегации на родину ее принял Президент США Эйзенхауэр. Мир раздвигал рамки, мир поражал многозвучными контрастами и неоднозначными, полярными оценками происходящих событий.

Кунаев присутствовал на октябрьском 1964 года Пленуме ЦК КПСС, когда был освобожден от занимаемой должности Никита Хрущев, и первым лицом СССР стал Брежнев. А уже в декабре Кунаев cтал партийным лидером Казахстана.

Для него наступили годы и десятилетия истинного созидания, когда он, вопреки диктату Кремля, но тем не менее, пользуясь его под¬держ¬кой, сумел сделать много добрых дел для своего Отечества, для Родины, для Казахстана.

Однако вернусь к событиям, которые произошли годом раньше, летом 1963 года. В Алма-Ату прибыл Косыгин. Он был занят составлением очередного пятилетнего плана и хотел сам ознакомиться с ситуацией в крупнейших республиках. Тогдашний первый секретарь ЦК КП Казахстана Юсупов находился в отпуске, и высокопоставленного союзного коллегу сопровождал Кунаев. Где они только не побывали! Кустанай и Целиноград; Павлодар и Караганда; Балхаш, Джезказган, Усть-Каменогорск… И вот – любимый многими город Алма-Ата.

- Про Медео и Чимбулак мы наслышаны, – сказал Алексей Николаевич на исходе недели. – Чем вы еще знамениты?

- Высокогорное озеро Иссык, – ответил Димаш Ахмедович. – О, такую красоту и в Швейцарии не сыщешь.

К вечеру в воскресенье 7 июля Косыгин должен был вылететь в Москву. А с утра они поехали на Иссык. Это было недалеко от Алма-Аты, каких-то 70 километров в отрогах Заилийского Алатау. Погода отличная, пейзаж изумительный. Озеро изумрудно-зеленой окраски, и рядом сопредельное озерко синевы неописуемой. Безмятежные лодки с отдыхающими.

Высоких гостей ожидал катерок, он отвезет их на противоположный берег, где горы почти отвесно уходят в воду. Они уже подошли к катеру, как вдруг заметили несущийся с гор гудящий коричневый поток. Селевая масса обрушилась в озеро. Вода вздыбилась, закипела. Мощный вал ее переворачивал лодки с людьми…

Машина, в которой находились Косыгин с внуком и Кунаев, едва успела проскочить через мост. Секунда-другая, и мост под ударом стихии рухнул. Шесть миллионов тонн грязекаменной массы обрушились в озеро, стерев его с лица земли. Погибли люди, разрушены жилые дома.

Тем летом и годы спустя, осмысляя происшедшее, Кунаев вникал в статистику катастроф. С 1921 по 1982 годы в Казахстане зафиксировано 5 катастрофических селей, 3 из них дошли до Алма-Аты. Уже тогда, в 1963 году, Кунаев понял: угроза селя для столицы будет постоянной, если не принять упреждающих мер. Нужна противоселевая защита, она приобрела государственную значимость.

Меж тем предстояло заново строить высокогорный каток “Медео”, ледовую фабрику рекордов. И совершая рекогносцировку на местности, Димаш Ахмедович опытным взглядом взрывника отметил уступы горы Мохнатка, нависающие над катком. Потом обратил внимание на противоположный склон ущелья. И тут пришло единственно верное, по его мнению, решение.

Дальше – почти дословно – информация, текст которой размещен на сайте Международного фонда Кунаева: 21 октября 1966 года под руководством Динмухамеда Ахмедовича был произведен направленный взрыв для сооружения плотины в верховьях Алматинки. Взрыв не вызвал никаких посторонних разрушений, а верхушка горы, как и ожидалось, легла точно в тело сооружаемой дамбы.

Спустя чуть более полугода, 14 апреля 1967-го, произвели второй взрыв камерных зарядов, уложенных в левобережье скалы. Таким образом было образовано основное тело селеудерживающей плотины.
В 1973 году на плотину, словно проверяя ее прочность, обрушился мощный сель. Грязекаменный поток возник от прорыва мореных озер ледника Туюксу, расположенных на высоте 3300 метров над уровнем моря. Селевая масса в объеме 3,5 – 4 миллиона кубометров была задержана плотиной.

Вторая волна селевого потока прошла 16 июля. Плотина выдержала и этот удар. От разрушения была спасена вся восточная часть города. В те трудные дни Динмухамед Ахмедович сам возглавлял ответственную работу по предотвращению последствий селевого потока и созданию условий для спокойной жизни населения города.

В 1975 году были начаты и в 1980 году закончены селезащитные работы по реке Большая Алматинка. Рядом с плотиной, у ее подножия, расположен современный каток “Медео”.

Возглавив в 1955 году Совмин и сполна осознав масштаб стоящих перед ним задач, Кунаев настоял на создании трех новых министерств – цветной металлургии, строительно-монтажных работ и Министерства геологии, объединившего все геологические службы. Чуть позже было организовано Министерство энергетики, а затем – Министерство сель¬ского строительства. Это не было раздуванием админи¬стративно-управленческого аппарата, а обусловливалось жесткими требованиями, предъявляемыми жизнью. В одном лишь 1955 году предстояло построить 250 новых совхозов.

И еще о двух событиях 1955 года просто нельзя умолчать. Впервые за всю историю Советского Казахстана именно в бытность Кунаева председателем Совмина наша республика принимала гостей на высшем международном уровне: Алма-Ату посетил Джавахарлал Неру с дочерью Индирой, а чуть позже – руководитель Бирмы У Ну.

Спустя год Кунаев в составе парламентской делегации СССР, возглавляемой Фурцевой, побывал в Англии, где был представлен королеве Елизавете II, премьер-министру Идену и Уинстону Черчиллю. И уже под сводами Букингемского дворца прозвучало тоже, быть может, впервые еще непривычное европейскому уху слово “Казахстан”, но оно вполне конкретно персонифицировалось в высоком статном человеке по имени Динмухамед Кунаев, премьер-министр.

С именем Д.А.Кунаева связано открытие Казахстана такими странами, как Алжир, Иран, Египет, Япония, США, наконец. Именно Кунаевым начато строительство мостов дружбы и сотрудничества Казахстана с мировым сообществом. Благодаря его непосредственному патронажу в 1978 году в Алма-Ате прошла Международная конференция Всемирной организации здравоохранения, в работе которой приняли участие 134 страны. Выступил на ней и сенатор Эдвард Кеннеди.

“Ему по душе пришлась столица Казахстана, – вспоминал Кунаев, – и особенно Мемориал славы в парке имени 28 гвардейцев-панфиловцев, где, вспомнив убитого брата-президента, Кеннеди-младший заплакал. Конечно же, наши люди хорошо понимали его чувства. Мне довелось встретиться с этим неординарным политиком и человеком, обстоятельно побеседовать с ним. Республика к этому времени имела экономические связи с десятками стран мира… оказывала и научно-техническое содействие, и медицинскую помощь ряду государств Азии и Африки”.

В Казахстан зачастили главы государств Европы, Океании, Северной и Латинской Америки. И как нам с вами не понять гордости лидера нашего Отечества: “Они приезжали и воочию убеждались, как весомы успехи Казахстана, некогда глухой и окраинной провинции цар¬ской России”.

Волнующим событием для Кунаева стала прошедшая в Алма-Ате Пятая конференция писателей стран Азии и Африки. На нее приехали писатели и с других континентов. Форум открыл египетский писатель Юсуф Сибаи. Беседа с ним тоже надолго запомнилась Димашу Ахмедовичу: “По его настоятельной просьбе я подарил ему книгу Бекмаханова “Казахстан в 20-40-е годы 19 века”, которая в свое время подверглась жестокой критике и была изъята из обращения”.

Коль скоро мы заговорили о писательских делах, нельзя обойти стороной ситуацию, сложившуюся вокруг книги Олжаса Сулейменова “Аз и Я”. Идеологией при Брежневе заправлял “серый кардинал” Суслов. В 1975 году вышла в свет выдающаяся (и это без преувеличений!) книга Олжаса.

У поэта был свой взгляд на историю, его книга не умещалась ни в партийные догмы, ни в рамки соцреализма, а потому началась травля писателя. Дирижировал ею “серый кардинал”, требуя строго наказать всех, кто имел касательство к изданию книги.

А Кунаеву книга понравилась, о чем он прямо сказал Суслову, но доводы разума на того не действовали. Тогда Кунаев по-приятель¬ски зашел к Брежневу и попросил его прочитать книгу Олжаса.

Приспешники Суслова на Старой площади в Москве вынашивали план расправы над Олжасом. О! Там готовилось разгромное постановление чиновников от идеологии, культуры и науки. Кунаев сумел их переиграть: Брежнев разрешил ему рассмотреть вопрос на местном, так сказать, уровне. Дело спустили на тормозах, диссидента из Олжаса сделать не удалось.

Михаил Исиналиев (в свое время министр культуры, министр иностранных дел Казахской ССР) в очерке “Наш Димеке” (материал взят мною из Интернета), вспоминая 60-е годы, пишет: “В те годы в столице было всего 3-4 памятника – Абаю, Ленину, Амангельды, Дзержинскому и бюст Виноградова. Не было памятников Шокану, Ауэзову, Жамбылу… Объяснение простое: нет денег, нет своих мастерских, а литье на стороне дорого¬стоящее. В записке на имя Кунаева от имени горкома и горисполкома мы обосновали необходимость для столицы памятников выдающимся деятелям. Получили с его стороны полную поддержку и нашлись возможности для установления памятников”.

А как он много сделал для Алма-Аты! Гроздь замечательных сооружений в квадрате улиц Байтурсынова, Сатпаева, Джандосова, Абая: Дворец спорта, плавательный бассейн, цирк, театр имени Ауэзова, Дворец бракосочетаний.

Проспект Абая берет свой разбег от Дворца Республики. Рядом высотная гостиница “Казахстан”, Дом политического просвещения, чуть выше – оригинальное здание Дворца пионеров, гостиница “Алма-Ата”!

Оздоровительный комплекс “Арасан”! А здание вокзала Алма-Ата-I… Театр имени Лермонтова, Центральный государственный музей, картинная галерея имени Кастеева, КазГУград, торговый центр города…
Для сооружения всех этих объектов требовались баснословно огромные деньги, которые были в распоряжении Москвы. Кунаеву стоило невероятных усилий буквально выцарапывать эти деньги у высоких партийных боссов.

В те годы в республике появлялись новые совхозы, росли новые поселки, города, строились промышленные предприятия, заводы, шахты, рудники. В Казахстане крепли основы экономики, которые вскоре, уже в иную эпоху, позволят нашей стране сделать рывок в завтрашний день.

Кунаев был очень демократичен. В силу присущей ему от природы интеллигент¬ности он умел находить общий язык и взаимопонимание с любым человеком, будь то чабан, механизатор, директор совхоза или крупного предприятия, ученый, писатель, артист. У него было потрясающее умение принять человека, выслушать его.

По воспоминаниям Михаила Исиналиева, даже если Димаш Ахмедович не мог выполнить просьбу, он был так чуток и внимателен, что человек уходил от него просветленным. “Этому надо поучиться, – с восхищением пишет Исиналиев. – И это дорогого стоит”.

Надо бы подытожить эту главу, а у меня, сказать по правде, сердце не лежит к тому, чтобы описать то смятение чувств, что пережил на склоне лет, в конце своей карь¬еры на государственном поприще, человек, который для многих из нас стал примером служения стране, служения народу. И которому все мы благодарны за его деяния. Пусть он остается в нашей памяти в апофеозе своих дел и устремлений.

Мы невольно замедляем шаг, когда проходим мимо одного из красивейших скверов Алматы. Он осенен стройным рядом фонтанов, и строгие ели служат как бы торжественным фоном для бронзового бюста трижды Героя Социалистического Труда Динмухамеда Ахмедовича Кунаева.

Кстати, сквер находится на улице, носящей его имя. Рядом – музей Кунаева. Родной город Димаша Ахмедовича бережно хранит память о своем славном земляке. Его именем названы университет и колледж. Создан Международный фонд Кунаева. Не меркнет его имя в благодарной памяти народа.

Один старый писатель рассказывал мне, как он в 70-е годы теперь уже прошлого столетия был на приеме в здании ЦК, на Старой площади. Пришел загодя, раньше назначенного часа. Кунаев был в городе.

Писателю велено было ждать, и он пристроился у подоконника, в кулуарах этого огромного и необычного здания. В нем шла своя неспешная, размеренная жизнь. И литератор с чисто профессиональной хваткой вслушивался в шумы, доносящиеся с улиц сквозь массивные стекла окон в это державное святилище, ловил отзвуки голосов, долетающие из кабинетов и коридоров.

Мимо неспешно прошел деловито-подтянутый служащий. Если напрячь слух, можно было услышать воркованье голубей неподалеку и шум фонтанов в близлежащем сквере. Казалось, здесь все располагает к покою и неспешному течению мысли.

И вдруг – непонятно, как и чем это объяснить! – в самой атмосфере здания, в энергетике пространства возникло качественно новое состояние, и пробежала волна, что заставила невольно подтянуться и привести в повышенную готовность мысль и чувство. Казалось, сами стены здания и просторные коридоры неожиданно обрели сверхчуткость. И тут поодаль стремительно прошел высокий человек. Его голова была вскинута вверх, походка была размашистой, крупной. За ним шли люди, их было немного – четверо или пятеро. Они, стараясь не отставать, слаженно двигались следом и как бы отдельно. Длилось это несколько быстрых секунд. Но писателю запомнилось на всю жизнь.

Автор: Бигельды Габдуллин
Опубликовано: Республиканская общественно-политическая газета «Central Asia Monitor»

Read 8852 times